Прямой эфир
M 99.5 УКВ 73.97
Сейчас: «Персонально ваш»
Звонок в эфир:
269-97-78
«Эхо Москвы» в Челябинске
22 ноября 201918:05

Осторожно, дети! Подростковые суициды

Гость программы «Разворот» на «Челябинском эхе» — психолог, методист центра развития образования Челябинска Жанна Кулькова. Ведущий — Валерий Шагиев.

Прямой эфир в 18:05. Программа транслируется на youtube-канале «ЭХО Москвы Челябинск», в соцсетях Facebook и «ВКонтакте».  Телефон прямого эфира — 269 97 78.

В. ШАГИЕВ: Добрый вечер, в эфире пятничный «Разворот» на «Челябинском эхе», к нам присоединяются зрители 31 канала. Сегодня будем говорить о детских самоубийствах. Не проходит и недели, чтобы у нас не регистрировались эти случаи как в России, так и в Челябинской области. Говорят еще, что часть этих самоубийств иногда регистрируют как несчастные случаи, они иногда так выглядят. Но, по-моему, никто не отрицает, что количество этих происшествий в последнее время и в последние годы растет, будем сегодня вместе разбираться в этой проблеме. У нас сегодня в гостях Жанна Геннадьевна Кулькова. Здравствуйте.

Ж. КУЛЬКОВА: Здравствуйте.

В. ШАГИЕВ: Психолог, методист центра развития образования Челябинска. Почему дети-подростки лишают себя жизни? Отличается это как-то от мотивации, которая у взрослых бывает?

Ж. КУЛЬКОВА: Безусловно, мы понимаем, что подростковая психология отличается импульсивностью, очень быстро приходящими эмоциями. Отличается тем, что ситуативно сейчас может прийти мысль, которая действительно напоминает суицидальные намерения. Если вернуться к тому, о чем вы сказали, то часть таких происшествий действительно является несчастными случаями. Ребенок не имел конечной цели расстаться с жизнью, а решил испытать ощущения, решил рискнуть. Решил, может, в качестве некоего шантажа представить свое поведение как достаточно опасное и рисковое, на грани фола. И вот, неожиданно для себя он оступается, неожиданно для себя перебарщивает, и мы видим летальный исход, трагический, но изначально в него не был заложен тот смысл, который мы понимаем, когда говорим о суицидальных попытках.

В. ШАГИЕВ: У взрослых это по-другому?

Ж. КУЛЬКОВА: У взрослых это вынашиваемый, осознанный поступок. И тот механизм, который приводит людей взрослых, уже зрелых, к суицидальным попыткам, достаточно сложен, и проходит несколько стадий осознания, то, что не характерно для подростков.

В. ШАГИЕВ: Есть ли какие-то объективные данные о динамике роста подростковых суицидов? И какие они?

Ж. КУЛЬКОВА: Эта печальная статистика, к сожалению, в настоящий момент не может быть проанализирована, растет он, падает или относительно стабилен. Любой случай, даже единичный — это трагедия. И говоря о том, будет их 27 или будет их 29, я думаю, что это не тактично и не отражает той картины, которую мы бы хотели видеть в своем обществе: отсутствие детских и подростковых суицидов.

В. ШАГИЕВ: Но, детский омбудсмен Анна Кузнецова в апреле этого года сказала, что наблюдается рост на 14%, по сравнению с предыдущими годами, именно подростковых и детских суицидов. Является роль интернета определяющей в этих случаях?

Ж. КУЛЬКОВА: Интернет и та информация, которая просачивается как подталкивающая к суицидальному поведению, зачастую является пусковым механизмом.

В. ШАГИЕВ: Зачастую?

Ж. КУЛЬКОВА: Не определяющая. Определяющим является психологическое напряжение, которое не может найти одобряемый социумом выход. И предлагаемые формы: «распростись», «накажи», «дай всем понять» — становятся востребованными и ложатся, так сказать, на благодатную почву.

В. ШАГИЕВ: Не смотря на то, что интернет, как вы говорите, играет здесь роль спускового крючка, все равно продолжаются споры, кто виноват: школа, государство или семья?

Ж. КУЛЬКОВА: Виноват общий возрастающий фон, на котором дети чувствуют себя незащищенными. Один из глобальных психологических мотивов — прекратить некомфортное состояние в связи с отсутствием защищенности и перспектив того, что эта защищенность будет обретена. Дети попадают на ресурсы, если говорить об интернете, которые напитывают их суицидальными мыслями, испытывая потребность в том, чтобы быть понятыми, в том, чтобы быть принятыми, чтобы их чувства и переживания кто-то разделил. И, к сожалению, оказывается, что в ближайшем круге ребенка нет лица, которое могло бы это осуществить, принять и выслушать, быть не оценивающим взрослым, а быть тем взрослым, с которым можно поделиться и получить ощущение того, что тебя поняли.

В. ШАГИЕВ: Вы описываете эту ситуацию с точки зрения современной цифровой эпохи или это было всегда?

Ж. КУЛЬКОВА: По большому счету, сейчас это более выпукло, это внятно, мы понимаем механизмы, которыми пользуются люди по ту сторону экрана, которые провоцируют, ведут нечестную игру с подростками по поводу того, что «я тебе предлагаю, давай рискни» и так далее. Мы понимаем эти механизмы, на что опираются те, кто подталкивает детей к суициду.

В. ШАГИЕВ: Я немного не об этом, вы описали ситуацию одиночества тотального, когда ребенок остается непонятым, когда нет людей, которые могут его поддержать. Это свойство все-таки цифровой эпохи или такие ситуации возникали всегда?

Ж. КУЛЬКОВА: Межпоколенческая разница, та дистанция, которая устанавливается членами семьи, когда подросток проявляет демонстративность, была свойственна и в более ранних поколениях. Но сейчас цифровизация действительно увеличивает дистанцию между людьми и, к сожалению, увеличивает ее даже между очень близкими людьми. Мы собираемся за кухонным столом и смотрим в телефоны, а не в глаза друг другу.

В. ШАГИЕВ: Но, с другой стороны, прогресс и технологии нам позволяют огромное количество коммуникаций устанавливать даже с людьми, которых мы не видим и не знаем, на другом конце планеты. Почему подростки не находят выход в этом? То есть подростки могут так же заводить друзей, общаться по скайпу, могут видеть людей.

Ж. КУЛЬКОВА: Это утопическая мечта взрослых: «Иди туда, куда я тебя направляю, там будет хорошо и безопасно». Здесь надо не сбрасывать со счетов такую особенность подросткового и юношеского возраста, как некое противоречие и конфронтация с взрослыми: «Если мне говорят идти налево, то я обязательно пойду направо». Поэтому все наши гуманистические лозунги и попытки создать для детей какой-то чистый интернет, пространство, где они будут изучать культуру Древнего мира — это иллюзия. Дети, подростки и юношество склонны все эти границы нарушать, они склонны проявлять себя как бунтарей, и это было всегда, это всегда будет. Наша задача, наверное, не столько создавать иллюзию какого-то другого, чистого интернета, сколько бороться с тем черным интернетом, который детей склоняет к асоциальным и деструктивным формам поведения.

В. ШАГИЕВ: 269 97 78 — телефон прямого эфира. Мы бы хотели услышать вашу точку зрения. Кто больше виноват: государство, семья, общество… Может быть, у вас есть другое мнение, может быть, вы назовете интернет. Мы опять с вами о том, что нужно мониторить интернет. Но, возвращаясь к тому, что сказали вы, что интернет — спусковой крючок… Не боремся ли мы в данной ситуации со следствием, когда пытаемся «проводить гигиену» интернет-коммуникации?

Ж. КУЛЬКОВА: На самом деле когда мы раскручиваем какие-то трагические истории, мы видим, что настолько провоцирующими и вопиющими являются факты призывов к суицидальному поведению в социальных сетях, что беспокоишься не только за детей, но и за взрослых, которые в случае кризисных состояний могут тоже, ориентируясь на эту информацию, понять, что это единственный выход. И здесь детская психика, еще не имеющая таких фильтров, как взрослая, на это реагирует более остро и более чутко, и здесь это не столько спусковой крючок, сколько альтернатива, у которой нетальтернативы в сознании ребенка. Альтернатива тому грузу, той тяжести, которая есть у ребенка к данному моменту, у которой нет вариантов.

В. ШАГИЕВ: Хорошо, про интернет мне ваша позиция ясна. Мультфильмы, игрушки, компьютерные игры, где смерть не выглядит чем-то ужасным, где она не выглядит концом всего — с этим как быть?

Ж. КУЛЬКОВА: На самом деле здесь между пониманием смерти и суицидом две большие разницы. Понимание смерти приходит совершенно естественным путем на том этапе предшкольного и очень раннего школьного возраста, когда ребенок уже неким образом распахивает границы семьи, выходит в чуть более широкий мир сверстников и других взрослых, и понимание конечности существования человека начинается с того, что он осознает разницу поколений: «Есть взрослые, бабушки и дедушки, потом я», «уходят сначала старшие, потом среднее поколение и когда-то умру и я». И такая мысль в возрасте от шести до восьми лет посещает каждого ребенка, и каждый на нее реагирует специфически. Есть сложно переживающие эти вещи, и люди обращаются к специалистам, а есть очень естественные случаи.

В. ШАГИЕВ: Я помню, как моя мама решила этот вопрос. Она говорила: «Мы с тобой не умрем». Я ей поверил.

Ж. КУЛЬКОВА: До какого возраста вы ей верили?

В. ШАГИЕВ: Лет до десяти, мне кажется, может меньше, я уже этих границ не помню, но именно эту ситуацию, когда возник вопрос, я помню: ощущение ужаса, но она как-то сняла это все: «Ну, да, люди умирают, но мы нет».

Ж. КУЛЬКОВА: Вы прекрасно обошлись домашней, семейной и истинной психотерапией, это часто очень помогает в семье найти тот единый взгляд, общую идею, которая вас будет в этом вопросе объединять. Очень часто религиозные семьи, семьи традиционных концессий в этом вопросе в более безопасном режиме работают. У них есть определенная канва, стратегия, и они в ней совершенно свободно воспитывают детей. Именно в этом вопросе у них нет проблем.

В. ШАГИЕВ: На проблему суицида это никак не влияет?

Ж. КУЛЬКОВА: Нет, понимание смерти и конечности человеческой жизни, как любого другого существа — хомячка, собачки и так далее — это естественная форма взросления, созревания интеллекта и личности. А суицид как противоестественное, нарушающее законы старения и ухода из жизни предыдущего поколения — это противоестественная форма окончания существования.

В. ШАГИЕВ: Но ведь существует такая точка зрения, что вот эти «стрелялки», компьютерные игры, где убивают людей, снижают порог чувствительности, что якобы дети начинают воспринимать смерть как способ перезагрузки, где ты заново родишься, и вся разбрызгивающаяся кровь и страдания — они все цифровые.

Ж. КУЛЬКОВА: Это деформирует представление ребенка о конечности и непреодолимости смерти. Смерть — это точка, после которой все-таки земное существование прекращается.

В. ШАГИЕВ: Это предположения или все-таки исследования научные?

Ж. КУЛЬКОВА: Это исследования, но они проводятся уже либо постфактум, когда мы имеем совершенный суицид, либо проводятся в широкой популяции детей, когда мы исследуем какой-то феномен. И в данном случае важны исследования, которые направлены на то, как дети воспринимают межпоколенческие связи, видят они разницу или нет между взрослыми, пожилыми людьми и детьми меньше себя по возрасту. Они показывают, что, действительно, современное поколение с трудом ориентируется в возрасте. И что на это влияет? Либо наши размытые социальные границы, когда, условно говоря, директор школы может быть намного моложе, чем мой классный руководитель. То есть такие размытые иерархические ступени, этапы взросления человека. Они тоже могут влиять. Здесь, я думаю, дело за какими-то глубокими научными исследованиями, может быть, даже не исключительно российскими, а международными, которые покажут нам, насколько сильно деформируется представление о смерти и о жизни у пользователей интенсивных и пользователей менее интенсивных. Хотя последних найти вероятность все меньше.

В. ШАГИЕВ: У нас телефонный звонок. Возьмите наушники, пожалуйста. Алло, здравствуйте.

СЛУШАТЕЛЬ: Здравствуйте. Часто в семьях бывают такие ситуации, когда родители слышат от детей напрямую о намерениях что-то сделать с собой. И можно ли получить совет от психолога, что делать в этой ситуации? Можно ли самим родителям что-то сказать или нужно обращаться к специалисту?

Ж. КУЛЬКОВА: Я понимаю этот вопрос, потому что его очень часто задают родители. Что делать, если ребенок говорит: «Я уйду!», если ребенок говорит, что не любит, не любит и себя в том числе. Здесь стоит понимать, что те смыслы, которые мы зачастую вкладываем в слова, не всегда соответствуют тому содержанию, которое понимает за этими словами ребенок. Уйду — это не значит, что я хлопну дверью и по лестничной клетке спущусь. Уйду — это прекращу контакт. Если от ребенка вы с ужасом слышите заявление о том, что он бы хотел умереть, это не напрямую связано с тем, чтобы с помощью ритуальных услуг его проводили и так далее. Здесь речь идет о том, что ситуация, в которой ребенок находится, настолько на него действует катастрофически, настолько для него дискомфортна и травматична, что он не видит варианта иного, кроме как прекратить окончательно, в один момент.

В. ШАГИЕВ: Как понять, где проходит граница между тем, что вы говорите, и реальным сигналом о манифестации суицида?

Ж. КУЛЬКОВА: В любом случае, что бы вам ни сказал психолог или самый умный в мире человек, как только вы слышите заявление ребенка о возможном его суицидальном намерении, суицидальной попытке — нужно бросать все и решать эту проблему. Нужно либо домашними способами, оперируя тем, какой у вас опыт в установлении контакта и доверительных отношений с ребенком, искать причины этого некомфортного состояния.

В. ШАГИЕВ: Родитель может сделать это самостоятельно или все-таки нужен специалист?

Ж. КУЛЬКОВА: Это может сделать родитель самостоятельно, но если он, в силу уже сложившегося родительского опыта, видит, что его ресурсов недостаточно, он не может открыть ребенка для того, чтобы действительно узнать, насколько ему комфортно в школе, или он понимает, что причина некомфортного состояния ребенка лежит в том числе и в семейных отношениях. И здесь очень часто родители занимают несколько дистанцированную позицию, потому что никому не хочется признаваться в каких-то своих ошибках и некомпетентностях. Если такое ощущение есть, то надо идти к психологу, который независим, который заинтересован исключительно в интересах ребенка, он не будет раздавать шапочки хороших и плохих родителей папе или маме. Он будет решать проблему исходя из того, насколько эта ситуация должна быть изменена в интересах ребенка.

В. ШАГИЕВ: Какие сейчас есть возможности? Это школьный психолог, где-то в поликлинике, где?

Ж. КУЛЬКОВА: У нас спектр психологических услуг очень развернут, у нас есть муниципальные учреждения, бесплатные для населения, бюджетные, они финансируются государством. Психологи, работающие в учреждениях социальной защиты населения: Это кризисный центр, центр «Семья», есть даже круглосуточная экстренная служба реагирования, в которую входят психолог и социальный работник. В течение суток они мониторят и с помощью телефона связываются с теми, кому нужна экстренная помощь в любое время суток, здесь и сейчас.

В. ШАГИЕВ: Это не спровоцирует ребенка, если уже есть такие мысли, такая лишняя суета и давление?

Ж. КУЛЬКОВА: Зачастую, особенно в чуть более старшем подростковом возрасте, демонстрация суицидальных намерений — есть откровенный призыв к тому, чтобы на тебя обратили внимание и тебе оказали помощь. В этом отличие тех попыток и завершенных суицидов, которые случаются у старших и маленьких детей 10-11 лет. Здесь есть большая разница. И возвращаясь к тому, где можно получить помощь: конечно, школьный психолог просто в силу своего образования и функционала не может оказать кризисную помощь, тем более за границами учебного учреждения, за границами рабочего времени. Но в образовательном учреждении все школьные психологи имеют возможность осуществлять диспетчерскую функцию, проинформировать и самого подростка, и заинтересованного классного руководителя, и родителей или даже иных родственников, которые выразили беспокойство, о том, куда бежать, кому позвонить, как в этой ситуации получить более реальную и действенную помощь. И, конечно, наше здравоохранение предлагает и стационарную, и амбулаторную, и в режиме телефонного консультирования помощь психологов и психотерапевтов.

В. ШАГИЕВ: Это все легко в интернете найти?

Ж. КУЛЬКОВА: Это найти легко, и я обращаюсь в первую очередь к родителям. Не всегда нужно искать дорогостоящих частных специалистов, когда можно воспользоваться оперативной, доступной государственной помощью.

В. ШАГИЕВ: Кроме того, что дети сами говорят и артикулируют, есть какие-то объективные признаки, которые могут насторожить?

Ж. КУЛЬКОВА: Это наилучший вариант, когда вы услышали от ребенка, что он думает на самом деле или что он говорит, думая что-то другое. Гораздо сложнее ситуация, раскрученная по трагическим следам, когда, как говорится, ничто не предвещало беды и не было заявлений, и вдруг случается инцидент, и мы понимаем, что были маркеры поведенческие, которые своевременно не были проанализированы, не были осознанны или даже восприняты. И здесь речь идет в том числе об интернет-пространстве, когда дети в социальных сетях ведут себя чуть более вольготно. И размещают там информацию, репостят определенную информацию, отправляют сообщения, которые носят совершенно внятный, отчетливый суицидальный оттенок.

В. ШАГИЕВ: То есть надо, во-первых, подписаться на своих детей в социальных сетях и мониторить?

Ж. КУЛЬКОВА: Если ребенок оставит вас в своих друзьях и не заблокирует, то вам исключительно повезло. На самом деле трагичность нашего разговора заключается в том, что если есть заинтересованность в своем ребенке, что если они не окончательно зашторились работой и какими-то своими особыми личными обстоятельствами, то они все-таки внимательнее относятся к изменениям поведения, самочувствия, элементарного аппетита, режима сна и бодрствования ребенка. Они понимают, что в прошлом году на день рождения пришло полкласса, а сегодня к нему никто не пришел на день рождения, то что-то здесь не так. И вот такие родители знают телефоны доверия, и если вы позволите, я его повторю: 8-800-200-01-22. Круглосуточный, бесплатный с любого оператора, звонки распределяются на несколько специалистов, то есть не бывает такого, чтобы этот телефон был занят. Это федеральный номер, он обслуживается в том числе и региональными операторами, и на него всегда можно дозвониться, и всегда можно получить определенную помощь, получить консультацию или короткий ответ на вопрос, который вас действительно мучает. И те родители, которые проявляют интерес, которые озабочены, обеспокоены будущим ребенка, этой информацией располагают, и сегодня ни для кого не секрет, что ходят и в частный сектор к психологам, пользуются услугами коммерческих психотерапевтов, и это достаточно обыденно. Но мы очень часто сталкиваемся с тем, что трагически заканчиваются те случаи, где родителям не до этого.

В. ШАГИЕВ: Ученые Санкт-Петербургского государственного университета провели исследование, экспертизу материалов завершенных суицидов. И установили, что 47% подростков, совершивших самоубийство, имели психиатрический диагноз, а у 70% уже наблюдались суицидальные тенденции.

Ж. КУЛЬКОВА: Здесь речь идет, конечно, о том, что у нас очень сложно с оказанием помощи при попытках суицида. У нас, по большому счету, очень небольшой круг специалистов, которые работают на вторичной профилактике, тех, которые работают с подростками и с семьей после уже случившихся инцидентов.

В. ШАГИЕВ: Мы вернемся к этому через минуту, нам нужно прерваться.

В. ШАГИЕВ: Возвращаемся в студию, телефон прямого эфира 269 97 78, сегодня обсуждаем детские самоубийства, у нас в гостах Жанна Геннадьевна Кулькова, методист центра развития образования Челябинска. Возвращаемся к тому, что у нас помощь при посттравматических и постсуицидальных происшествиях не развита.

Ж. КУЛЬКОВА: Она не настолько эффективна, чтобы мы могли говорить: да, если такая попытка случилась, то мы сделали все, и она никогда не повторится.

В. ШАГИЕВ: Почему? Из-за чего она неэффективна?

Ж. КУЛЬКОВА: Ее, наверное, нельзя назвать неэффективной, она еще в стадии становления. Мы не до конца развели определенные полномочия между психологами социальной сферы, психологами образования, медицинскими психологами, психологами, принимающими в детских поликлиниках. И очень часто семья начинает метаться. Семья не то, чтобы мечется, а направляется в очень странную для нас сторону, используя астрологов, разного рода нетрадиционных психотерапевтов и так далее. Вот здесь я бы родителей призывала использовать те ресурсы, которые показали свою эффективность.

В. ШАГИЕВ: Почему вы призываете, разве это не происходит автоматически, если происходит попытка суицида? Разве потом эта семья не попадает в сферу внимания органов опеки, полиции, тех же психологов?

Ж. КУЛЬКОВА: Давайте спустимся на землю и будем понимать, что если случилась такая трагедия, то все члены семьи и родственники близкого круга находятся в ситуации определенного стресса. И здесь рассчитывать на то, что они будут действовать относительно логично, стабильно и уверенно продвигаться по маршруту, который мы им специально предлагаем, было бы не очень уместно. Каждому из включенных в это взаимодействие, нужна соответствующая помощь.

В. ШАГИЕВ: То есть это вообще комплекс и здесь надо с семьей работать, а не с подростком.

Ж. КУЛЬКОВА: Да. И у нас в областной клинической психоневрологической больнице врач-суицидолог в оборудованном кабинете не в состоянии охватить всех этих людей и оказать им всем соответствующую помощь. Здесь речь идет о том, что мы дифференцируем, насколько те или иные лица нуждаются в экстренной оперативной помощи, насколько сам подросток или его родители являются уязвимыми, травмированными случившимися обстоятельствами. Речь идет еще о том, что многие попытки суицида, заявления, которые поступали от подростков, умалчивались. Они скрывались. Очень многие родители приходят к нам, к специалистам, когда произошел не единичный случай. И такая цепь суицидальных намерений, высказываний или даже попыток, после которых не было проведено соответствующей работы, ситуацию еще больше нагружает, делает ее более травматичной для всех, кто в ней задействован. И выход из нее уже значительно сложнее, чем из той ситуации, о которой рассказала мама по телефону: ребенок заявил о суициде, что делать. Попробуйте справиться сами, но если вы чувствуете, что этого недостаточно, то обращайтесь к специалистам сейчас. Не ждите, когда это станет определенным речитативом, и каждый день ребенок станет вам говорить, а потом начнет что-то делать, пытаясь с вами на этой ноте общаться.

В. ШАГИЕВ: У нас есть звонок, давайте послушаем.

СЛУШАТЕЛЬ: Алло, здравствуйте. А если в классе появляется ребенок с суицидальными наклонностями, все об этом знают, это же опасно для всех детей, а не только для ребенка, у которого эти наклонности были выявлены. Такой вопрос: психолог должен работать со всем классом или только с этим ребенком, чтобы как-то предупредить? Дети тоже могут посмотреть и начать это.

Ж. КУЛЬКОВА: Конечно, мы будем анализировать возраст, в котором происходит такая ситуация, и имеющиеся у ребенка заявления или провокации демонстративно-шантажного характера, уже осуществляемые действия суицидального характера, которые в данном коллективе проявляются. И, безусловно, усилия педагогического коллектива, усилия школьного психолога должны быть направлены не только на «очаг суицидальной инфекции», но и на тех, кто находится рядом. Никто не отменял эффекта Вертера, никто не отменял эффекта подросткового модного увлечения теми или иными тенденциями, в том числе уход из жизни по причине ухода из жизни кумиров. И здесь очень важно оценить риски того, что происходит среди сверстников, помочь тем, кто является свидетелями, окружающими такого остро реагирующего ребенка, выяснить, насколько его заявления безопасны для окружающих.

В. ШАГИЕВ: Я бы к этому звонку еще раз хотел вернуться. В контексте того, что сейчас для России становятся уже обыденными шутинги. То, что раньше было характерно для Америки, в меньшей степени для Европы. Этот эксцесс связан как-то с суицидом? Человек решает покончить с собой, но при этом хочет еще прихватить людей. Или это разное?

Ж. КУЛЬКОВА: Это разные вещи, потому что если мы говорим о шутинге, о скулшутинге, разного рода челленджах, то это все должно быть в обязательном порядке продемонстрировано. Чем больше свидетелей, тем лучше – это несколько другая история. Если вернуться к вопросу о психиатрических патологиях, то речь идет как раз о более выраженном психиатрическом неблагополучии детей. Не стоит это смешивать с тем, что среди сверстников ребенок проявляет намерения и демонстрирует готовность к уходу из жизни. Это другая история.

В. ШАГИЕВ: Да, наша слушательница как раз спросила, не является ли это опасным для тех, кто вокруг?

Ж. КУЛЬКОВА: Это опасно. Подросткам и молодым людям свойственна такая реакция, как группирование, поиск себе подобных. В этих острых ситуациях такое тоже происходит. Нахождение тех, с кем я буду, условно говоря, одной крови. И это тоже естественная подростковая реакция, которую мы можем использовать во благо, группируя детей по интересам, создавая определенные секции, кружки и так далее, создавая поле для социально-приемлимых форм группового взаимодействия. Но дети объединяются под флагом асоциального поведения. Они объединяются, как раньше объединялись лампасники, фуфаечники и прочие подростковые группы конца девяностых годов. Сейчас они объединяются по несколько другим правилам, но эта схема работает так же. Мне нужны те, кто будут разделять, и я буду разделять определенные интересы, определенные действия буду совершать.

В. ШАГИЕВ: Есть еще такие цифры: примерно 20% детских самоубийств приходится на май, время сдачи ОГЭ и ЕГЭ. Это данные единой межведомственной информационной системы. Этот период, он сейчас у нас в регионе, в Челябинске становится напряженным с точки зрения школьных психологов и всей образовательной системы? Как это происходит?

Ж. КУЛЬКОВА: Безусловно, период сдачи итоговой аттестации и, если речь идет о всероссийских контрольных работах на этапе окончания начальной школы, становится для педагогических работников и школьных психологов периодом острого внимания к тому, какие эмоциональные реакции проявляют ребята в целом и отдельные дети группы риска. И здесь, к сожалению, характерно, что система изнашивает к маю эмоциональную сферу ребенка. Это ни для кого не секрет. Но на это работают, к большому нашему сожалению, и родители. В погоне за качественными результатами они очень часто сбрасывают со счетов эмоциональное благополучие и даже элементарное соматическое здоровье своих детей. Не только школа виновата в том, что к маю месяцу ребенок находится на грани выгорания. И я слышу о случаях, которые для меня катастрофичны. Бьет по сердцу, когда ребенок говорит: «Я что, аттестат? Я существую только для того, чтобы принести вам диплом о высшем образовании?». И вот эта амбициозность, когда родители не смотрят на способности и возможности своего ребенка, а просто ставят планку безусловного высшего образования или обучения в исключительно элитной продвинутой школе. Иногда эти амбиции входят в противоречие с реальными возможностями их детей.

В. ШАГИЕВ: Как здесь найти компромисс? Между тем, что ты хочешь, чтобы твой ребенок был самым лучшим, самым умным и его психическим и психологическим равновесием? Как не переборщить? Нельзя же позволить вообще не делать уроки, не стремиться к тому, чтобы быть лучшим. Как мотивировать, если не с помощью давления родительского?

Ж. КУЛЬКОВА: Этот вопрос непростой. За каждым ребенком, если речь идет о суицидальных действиях, стоит его семья. Мы понимаем, что этой семье тоже нужна помощь. Они на каком-то этапе не смогли воспользоваться обычной интуицией и не нашли возможность обратиться к специалистам. Здесь мне хотелось бы сказать, что если на весах ваших родительских моделей поведения, родительских установок будущее ребенка выглядит, как безусловные карьера и материальное благополучие, а не вообще его существование, то здесь, наверное, все вопросы остаются излишними.

В. ШАГИЕВ: У нас с вами звонок. Давайте послушаем.

СЛУШАТЕЛЬ: Добрый день. Дело в том, что число детских суицидов будет только расти. Основания этому то, что родители в России находятся в финансовом рабстве.

В. ШАГИЕВ: Спасибо большое. Хочу продолжить эту мысль, спросить, социально-экономические условия являются определяющими или нет?

Ж. КУЛЬКОВА: Мы все понимаем с вами, что бытие определяет сознание. Социально-экономические условия являются одними из тех факторов риска, которые либо нагнетают ситуацию, делают ее более выраженной и травматичной, либо снижают те риски, которые в силу органических особенностей или того же психиатрического статуса, особенностей внутрисемейного взаимодействия могли бы стать площадкой для каких-то суицидальных решений ребенка. Здесь, безусловно, это сбрасывать со счетов нельзя. Но не нужно делать из этого ситуацию, когда только это и определяет. Мы, к сожалению, сталкиваемся с тем, что и в достаточно внешне благоприятных и, конечно, материально обеспеченных семьях тоже такие трагедии случаются, это не панацея. Материальное благополучие и финансовое состояние — не панацея от детского суицида. Здесь речь идет в первую очередь о том, что исключение этого фактора, экономическая несостоятельность, банкротство родителей, еще какие-то вещи, травмирующие семью в целом, могут стать дополнительным фактором.

В. ШАГИЕВ: То есть они уже рикошетом бьют по ребенку, а не напрямую?

Ж. КУЛЬКОВА: Безусловно, но мне бы хотелось быть более оптимистичной в общении с вами, в обращении к слушателям. Наряду с тем, что ситуация становится более опасной для детей, какие бы блокираторы мы ни ставили, риски интернета остаются достаточно серьезными, нам сложно с ними справиться, но профессионализм и возможности психологических, психотерапевтических услуг растут. И у школьных психологов, и психологов сферы социальной защиты населения профессионализм возрастает. Мы понимаем, что это уже не просто «сходи, отожмись десять раз, и тебе станет легче», нет, на самом деле мы уже все понимаем, что за этим стоят серьезные психологические механизмы и, безусловно, ребенок, как эпицентр втягивает в себя необходимость помощи и другим членам семьи.

В. ШАГИЕВ: А вы как эксперт можете предположить, когда будет полностью диагностировано это явление и противоядие какие-то найдено. Есть ли такие страны?

Ж. КУЛЬКОВА: Есть страны, в которых минимальное количество суицидов, особенно среди детей. Это благодаря тому, что у них нет предрасположенности и тех рисков, которые окружают детей в более цивилизованных странах. Это страны Европы, страны Северной Америки, наша страна, индустриальная, наполненная крупными городами и промышленными центрами. В промышленных центрах риск суицида и среди детского, и среди взрослого населения выше, чем в сельской местности.

В. ШАГИЕВ: Такое противоречие: чем больше людей, тем больше одиночества.

Ж. КУЛЬКОВА: Да.

В. ШАГИЕВ: И все-таки что наука нам предлагает в ближайшие годы?

Ж. КУЛЬКОВА: Наука предлагает подходить к этим случаям сугубо индивидуально и не чесать всех под одну гребенку. Здесь, как бы мы ни обобщали, какие бы тенденции мы ни искали, каждый случай с трагическими последствиями, закончившийся фатально, уникален, есть определенные схожие, черты, но когда мы обобщаем в пределах 30 человек — это не наука. И даже институт Сербского, который имеет массив данных по всей стране и сравнивает с международными математическими выкладками, тоже не рискует обобщать до того, что «только из неполных семей» или «только воспитанные матерьми одиночками». Каждая ситуация очень индивидуальна, и стечение факторов иногда очень неожиданно для нас.

В. ШАГИЕВ: Я вашу мысль продолжу цитатой детского омбудсмена Анны Кузнецовой, она говорит: «Другой альтернативы, корме любви взрослых к своим детям мы сейчас предложить не можем».

Ж. КУЛЬКОВА: Целиком разделяю.

В. ШАГИЕВ: У нас программа подошла к концу. От себя хотел бы добавить, что, кроме нас, наши дети никому не нужны, поэтому нам ими заниматься. Спасибо большое, что к нам пришли. Увидимся через неделю.

Фото с сайта pixabay.com

Скопировать код для сайта insert

Скопируйте код для вставки в блог

Результат вставки

Радио Эхо Москвы в Челябинске

22.11.2019 г.

Осторожно, дети! Подростковые суициды

Осторожно, дети! Подростковые суициды

Гость программы «Разворот» на «Челябинском эхе» — психолог, методист центра развития образования Челябинска Жанна Кулькова

читать дальше »
Social media & sharing icons powered by UltimatelySocial